Хатико - это пёс породы Акита-ину, являющийся символом верности и преданности в Японии.

Хатико появился на свет 10 ноября 1923 года в японской префектуре Акита. Фермер решил подарить щенка профессору Хидэсабуро Уэно, работавшему в Токийском университете. Профессор дал щенку кличку Хатико (восьмой), так как это была уже его восьмая по счёту собака.
Когда Хатико подрос, он везде непременно следовал за своим хозяином. Тот ежедневно уезжал в город на работу, поэтому пёс сначала провожал его до входа на станцию Сибуя, а затем в 3 часа дня вновь возвращался туда, чтобы встретить его.
21 мая 1925 года у профессора в университете случился инфаркт. Врачи не смогли спасти ему жизнь, и домой он уже не вернулся. Хатико на тот момент было восемнадцать месяцев. В тот день он так и не дождался хозяина, но стал приходить на станцию ежедневно, терпеливо ожидая его до позднего вечера. Ночевал он на крыльце профессорского дома.
Несмотря на то, что пса пытались пристроить в дома друзей и родственников профессора, он неизменно продолжал возвращаться на станцию. Местные торговцы и железнодорожники прикармливали Хатико, восхищаясь его настойчивостью.
Пёс стал известен на всю Японию в 1932 году после публикации в одной из крупнейших газет Токио статьи «Преданный старый пёс ожидает возвращения своего хозяина, умершего семь лет назад». История покорила сердца японцев, и на станцию Сибуя стали приезжать любопытствующие с целью посмотреть на пса.
Хатико приходил на станцию в течение девяти лет, пока 8 марта 1935 года не умер от старости. За год до этого, 21 апреля 1934 года, Хатико был воздвигнут памятник, на открытии которого он лично присутствовал. После его смерти, ввиду широкого резонанса, в стране был объявлен день траура. Во время Второй мировой войны памятник был уничтожен — металл памятника пошёл на военные нужды. Но Япония не забыла пса — и после окончания войны, в августе 1948 года, памятник был восстановлен. Сегодня статуя Хатико у станции Сибуя является местом встречи влюблённых, а сам образ пса в Японии стал примером беззаветной любви и верности.

***
В жизни я посмотрела очень много фильмов: это и блокбастеры, и редкостный арт-хаус голубых кинематографических кровей. Но этот. Это не сравнится просто ни с чем. И даже если я захочу (а я не захочу) бросить камень в "якобы-банальность" истории, у меня не поднимется рука.

Спасибо за доброту и светлые эмоции. Я двадцать один год мечтала о собаке. Теперь я ее заведу.

P.S. Может это ты нашел его, а может он - тебя (с)

Нет, что ты, мама, мы сейчас все очень умные. Мы знаем, как нам жить. Носим в сумках балончики, где-то рядом с фотокамерами и портативными ПК. Мы любим только концептуальное, в наших айподах инди, только самое редкое, и никакой попсы. И каждую неделю, по субботам, мы собираемся на приватных показах авторского кино. Мы читаем блоги, интернет-писателей и ту самую французскую литературу, недоступную среднестатистическому уму. Мы вообще любим книги. Они лежат у нас на столах пачками, все, от Набокова до Минаева, но любим-то мы, конечно, что-нибудь больше похожее на взрыв мозгов. Письма наркоманов-суицидников, дневники маньяков, исповеди проституток - вот, что привлекает нас по-настоящему, и, спускаясь в метро, мы открываем что-нибудь на иностранном, какой-нибудь "Fucking Berlin", заботливо привезенный из чужой страны бестселлер. Мы, мама, те еще индивидуумы и уникумы, лучшие студенты, носим очки для имиджа и стремимся за рубежи.

Мы пишем свои гениальные дипломы, изучаем рынки, бегая с ноутбуком по библиотекам. И печатаем что-нибудь отточенное и отрывистое, но концептуальное опять-таки, на то мы и гении, мама, ведь так? Мы знаем не менее двух иностранных языков и считаем, что этого мало. И работаем на двух работах сразу, пиарщики и маркетологи, менеджеры и администраторы - управляющие звенья, золотые конечно же. Мы вам не кто-нибудь, мы хотим только лучшего, к нему и бежим, ломая кости и головы. Иногда и свои. И конечно же, мы пишем что-нибудь колкое и злобное куда-нибудь в глянцевые журналы о людях и событиях, подрабатываем фотографами, чтобы не пропускать VIP-вечеринок, снимаем заброшенные кварталы и продаемся в fashion-издания. Мы вообще очень креативные, с жужжащей толпой идей, особым видением и складом ума. Это мы создаем рекламу, больше похожую на мини-кино. Никаких шаблонов и счастливых семей в стиле Роллтон и Магги-на-второе.

Нам, мама, больше не нужно одинаковых пальто. Мы рвем колготки, одеваем мужские рубашки и пластмассовые браслеты. Все за неадекватность и эпатаж. И мы едим только самое здоровое, у нас куча книг по фитнесс-питанию и о том, как очищать организм. Мы становимся вегетарианцами, пьем витамины, не переставая, и конечно же выбираем "БИО", катая по супермаркету свою тележку. Правда мы курим, как трактористы, и всегда зависимы от кофе, не выпуская из рук бумажный кофейный стакан. Мы употребляем легкие наркотики и спим по три часа в сутки (а то и вообще не спим), проводя ночи в дорогих кофейнях или клубах андеграунда. Мы вообще любим все запретное.

Мы любим сидеть на полу, смотреть порно, курить траву и бросать матерные слова. Мы любим ездить в транспорте, громко слушая музыку, чтобы не воспринимать ничего вокруг. У нас на все есть свое опровержение, право голоса и право судить. Поэтому, скажи нам слово, мы ответим тем же, но пройдемся по больному и по самолюбию, так что лучше не связываться, как-никак мы тут все с амбициями и претензией на уникальность. Мы сочетаем ум и алкоголь, мы все немного шлюхи, но только если того захотим. Мы вообще не даем за "надо" и не терпим покушений на нашу независимость. Эмансипированное поколение своенравных.

Замуж, мама, мы тоже не хотим. Да и зачем нам, когда можно жить для себя. Да и какие, черт возьми, дети, когда у нас впереди курсы в Голландии, стажировки в Германии и тусовки на ГОА. А еще повышение, собственный бизнес, и все деньги на шмотки и антиквариат. Да и в конце концов, зачем себя к кому-то привязывать, мы все эгоисты и одиночки, и находимся с человеком ровно столько, сколько нас это эмоционально устраивает.

Мы тут все поголовно романтики, мы гуляем под дождем и по лужам, танцуем на улицах, смотрим на звезды и устраиваем пикники на крышах, с пледами, термосом зеленого чая и годовым запасом сигарет. Мы любим стихи, разговариваем о философии и посещаем закрытые выставки молодых художников. Мы настолько интеллектуально подкованы, что нас боятся наши же родители, родственники и вообще все вокруг.

Мы не стесняемся ходить босиком, ездим на велосипедах и играем в дурака в парках. Нам все можно, вот главное. Просто нам все можно. Яркие пятна, татуированные дивы в скинни и балетках. В наши сумки вместится архив Клинической больницы № 5. Главное, не быть такими как все. Иначе кто тогда будет такими, как мы.

А вы не думаете, что праздник с грифом "Государственный" - это какой-то...массово-принудительный и главное неписанный приказ совершать идентичные действия? Почти как в зарядке - именно действия и именно идентичные.

Нет, я всегда с удовольствием праздную Новый Год, чувствую волшебство движения времени, люблю дух сказки вокруг увешанных гирляндами блочных построек моего города, манящее шуршание подарочных лент и пожелания счастья и благополучия в году грядущем. Я очень люблю Рождество, я праздную его дважды - вместе с католиками и протестантами, и вместе с моей семьей. И тоже чувствую волшебство, всегда чувствую. Когда зажигаю свечи, когда в кухне пахнет глинтвейном и коричным печеньем, когда в голове и "Stille Nacht, heilige Nacht", и хор главного русского храма. "Моя вера - мой выбор," - почти рекламным слоганом вещаю я и, собирая дома друзей, поздравляю их с Рождеством.

Но никогда я не ощущала волшебства "Международного женского дня", так жирно выведенного красным в моем ежедневнике. Никогда не ощущала я волшебства "Дня защитника отечества" и уж тем более "Дня Святого Валентина", хоть Валентин и был святым.

Почему-то разит насильственностью, штампованностью и какой-то даже воняющей одинаковостью от этого "государственный". Одинаковые клочки бумаги, которые мы заботливо назвали открытками, а в них одинаковые слова, придуманные кем-то стихи с невложенными чувствами, чужие какие-то, написанные для десяти миллионов ленивых, не желающих думать самостоятельно.
И вот я смотрю, как в День Всех Влюбленных (!!!) носятся по городу взъерошенные эти самые влюбленные и выбирают своим пассиям эти самые клочки бесчувственности и дарят потом! Дарят! И говорят "люблю".
В конкретный день и в конкретное время город заполоняют Всякие от двенадцати лет и до пенсии, и под девизом "За день влюбленных" скупают сердечки. Так, как будто только сегодня, здесь и сейчас это неожиданно стало можно, а во все остальные дни года - нельзя.

И я поздравляю ни разу не служивших с Днем ЗАЩИТНИКА отечества, я поздравляю тех, кто и свою собственную задницу не всегда в состоянии защитить. Я читаю опросы, которые кричат мне, что 46% населения нашего считают этот день просто днем мужчин. И я просыпаюсь утром и смотрю в мужские глаза напротив и говорю им, этим глазам, - "С праздником!" и целую заспанную щеку. Хотя черта с два, какой праздник, я бы посмотрела на него также и поцеловала бы в тысячу раз нежней, потому что ничего не кусало бы меня за лопатку этой обязательностью Государственного.

И я думаю, что бы купить маме на Восьмое марта, какой бы подарок, хотя от мысли одной меня сжимает в комок - почему именного восьмого? Почему именно восьмого я ДОЛЖНА сделать подарок, как в школе должна была вырезать из картона цветочки на уроке труда. Почему я сегодня, 24-го февраля, не могу, одержимая идеей устроить маме сказку, закатить пир на весь мир и ощутимо увеличить дневной заработок цветочного ларька за углом?? А Восьмое, это красно-календарное Восьмое марта проигнорировать, вместе с его мимозами, настолько свободными, что не выживающими и пары дней в неволе. Вместе с его открыточками, с красными ленточками и выписанными восьмерками. Но тогда мама обидится, ведь праздник же.

И все мы вот так обижаемся, что, мол, вот мой парень в Международный Женский День (!) не обращался со мной как с королевой. И не подарил мне золотых гор, бриллианта в три карата и нефтяной скважины у черта на рогах. Даже если он все восьмые, четырнадцатые и вообще все числа года дарил свое сердце, тепло дыхания и ореол заботы.

Все такое зашторенное и пришпоренное, а я каждое утро встаю с мыслью, что нужно быть сильной, и торможу своих лошадей.

Если бы я писала книгу, наверное, я начала бы с того, что у меня было много мужчин. И может быть именно потому, что в разные моменты я позволяла хлестать меня по щекам оскорблениями, получала ножи в спину, видела, как распыляются на унижения, когда пытаются скрыть свою слабость, я с пугающе спокойным лицом закладываю новые фундаменты и рушу старые дома.

Влюбленные и наивные все жалуются своим контакт-листам, что их половины давно уже отхватили себе кусок необходимого их самолюбию восхищения, опустошили столы, вынесли мозг и вещи и оставили лишь разбитое корыто, да сердце, в общем – испортили всю жизнь.
Да и сама я с расцарапанными щеками, с расколотым подоконником, с пошатанной нервной системой и с комом в горле. Но только черта с два была б я сейчас такой сильной, не будь тех, кто бил меня плетью, когда не было сил уползти. И черта с два была б я сейчас такой сильной, не будь тех, кто пинал меня за дверь, как вернувшуюся блудную псину, которая давно уже не нужна.
И скажите уже спасибо тем, кто вас когда-то обидел, за то, что вы живете дальше и знаете цену вещам.
А мы все куда-то торопимся и других за собой торопим, все хотим официальных объявлений, пышных свадеб и публичных чувств. Мы хотим сразу замуж и в жены, и ставим сроки, что мол, или мы женимся или не встречаемся вообще. А потом какие-то недоразвитые пишут мне письма с предложениями переспать с ними, потому что, видите ли, у них еще не было секса в новом году. И пишут они месяцами и много, не жалея ни времени, ни сил. Они так и пышут своей нарисованной уверенностью, и попробуй отказаться - сразу посыпятся оскорбления, мол «я сразу понял, что ты заурядная», вот тебе и оно. Видели бы они свои лица, обиженные достоинства, придуманные фантомы самодостаточности, а на самом-то деле набор органов и неоправданного самолюбия.

А мы все хватаем за руки, душим своей любовью свободных и парящих даже может быть, кричим из-за немытой посуды, но прощаем отсутствие ума. Мы всегда строим планы, воздушные замки на поле брани, и бежим за придуманные рубежи быстрее себя самих. И никогда не пытаемся наслаждаться одним моментом, например тем самым, когда пару недель назад ваш любимый впервые поцеловал вашу руку просто так, просто взял и молча поцеловал. И вспомним мы их, этим моменты, когда все растеряем окончательно, оценим как они прекрасны были все-таки и процедим немало слез.

Мы расспрашиваем о прошлом, всегда очень настойчиво разузнаем о случайном сексе и былой любви. А потом узнаем, что хотели, и теряем доверие, и плевать нам, что все уже давно могло измениться… мы же умнее всех. Мы устраиваем скандалы и не понимаем, что если человек ушел, значит ему больше не за чем находиться рядом и нечем греться и греть.

Любят не в прошлом и не в будущем, любят в настоящем – здесь и сейчас. И самые сладкие, самые нежные сливки отношений в том, чтобы не строить абсолютно никаких планов и догадок, не думать о том, что будет завтра, и поженимся ли мы в итоге, а просто быть одним целым, одним стихотворением неизвестного автора, где каждая строка гармонична… и быть счастливыми, пока это нам дано.

Для влюбленного мужчины все женщины - это только женщины, за исключением той, в которую он влюблен: она для него человек. Для влюбленной женщины все мужчины - это только человеки, за исключением того, в которого она влюблена: он для нее мужчина.
(с) М. Агеев "Роман с кокаином"

Ты слишком уверен в своих руках,
Ты думаешь, хватит сил.
Нажатьем ладони бросать меня в прах
Гостеприимных могил.

И ты уверен в своих правах
Увенчивать и свергать.
Ты хочешь быть богом хотя бы в словах,
Огнем заливая снега.

Но, знаешь, твоя рука не сильней
Той, что хранит меня.
И я, повинуясь одной лишь ей,
Стою, не боясь огня.

И я, лишь ей покоряясь одной,
Спокойно встречу твой взгляд.
Мне жизнь возвратят за той стеной,
Где вечно сияет сад.


(с) Татьяна Хмельник

А ведь она нарисовала тебя тогда своими руками. Она вычертила тебя в небе своими тонкими пальцами с изящными серебряными кольцами без камней. Она выплакала тебя ночью и оставила на подушке твой портрет, твое лицо на узорах наволочки. Она соткала тебя из своих волос, как раз тогда, когда ветер сорвал ее капюшон и разлохматил прическу. А когда выпал первый снег – она выводила твои глаза на припудренном асфальте.
И когда ты вел ее на казнь, она все еще верила что идет прямой дорогой к вечному счастью. И когда ты жег ее, как мотылька, она верила, что ей жарко только лишь от собственной страсти. И когда ты убирал угли, она видела тебя сверху и думала, что от любви научилась летать. А в твоем сердце не кольнула ни одна иголка, ни одна клавиша большого белого рояля не прозвучала у тебя в душе.

А как-то в раю выпал снег. Там он совсем не такой, как у тебя во дворе – там он пушистый, крупный и блестит, еще не упав на землю. В белых шерстяных носочках и длинном кардигане, она долго смотрела на него в окно, а потом подумала, что, наверное, очень грустно не иметь такого, и выслала тебе с парой небесных почтальонов несколько грамм. Но ты, когда курил у себя балконе, стряхнул его локтем, чтобы не мешался. Она, правда, подумала, что ты совсем не виноват, а это просто случайность, и вместо нескольких граммов выслала тебе снегопад. Такой сильный, что на дорогах образовались пробки, и ты сильно матерился, когда опаздывал на работу. Но там, в раю, очень сильная звукоизоляция... Ты понимаешь, они там все очень нежные... а если слушать нашу ежедневную брань, придется и в раю открывать пару психиатрических лечебниц!
Она верила, что доставляет радость, но вскоре ей пришло письмо из небесной канцелярии - жалоба на то, что ее действия вызывают приступы страшной злости. Отчего она так сильно расстроилась, что заплакала и устроила дождь прямо в середине декабря. И на следующее утро был такой гололед, что сотни людей не смогли сесть за руль и перенаселили метро и трамваи.
Понимая, что вызывает лишь городские катаклизмы, она заказала в большом книжном магазине рая пару тысяч хороших книг и решила сидеть дома и читать их, пока ты здесь, на Земле, не умрешь и не присоединишься к партии свободных душ...таких, как она. Но ты бросил курить, перешел на здоровое питание и каждый год лечился в индийских лечебницах, поэтому жизнь обещала быть долгой...

А я ведь так хотела увидеть ее, но, вот черт, вчера мне принесли повестку в ад.

Подними голову, детка, посмотри уже... Пора бы и понять, что ты, вся такая добрая и наивная, упала со своей золотой лестницы... Посмотри, детка, все твои достижения остались где-то наверху, все твои цветочки, конфетки и сладкие слова. А ты лежишь, прямо на бетоне, у самого основания, потрепанная и в ссадинах. И веришь ведь, что любовь и должна быть такой. Да, детка, ты веришь, что любовь - это боль. Ты веришь, что от любви можно простить все дерьмо, сказанное тебе прямо в лицо. И это жалкое подчеркивание всех твоих ошибок и опечаток, все эти аргументы в пользу твоей нечеловеческой глупости... Недоказанные теоремы. А ты плачь, детка, только по ночам и в одиночестве - зачем создавать лишние проблемы другим?
Ты ходи в клубы дальше, получай свои законные комплименты - кто же еще скажет их тебе, если не чужие мужчины? Ты получай свои приглашения на свидания, попискивающие окна ICQ с поцелуйчиками и намеками. Да, детка, наслаждайся... Это и есть любовь.
Любовь, когда ты сидишь, вся такая одинокая с журналом, читаешь про свой Неаполь и греешь руки о сигаретный дым, а вокруг мужчины шлют друга к черту за право принести тебе стаканчик виски. А ты не пьешь виски, но, сука, хочется ведь напиться в усмерть, потому что они все красивые и хотят тебя, а ты годик назад решила быть верной. И может быть впервые сдерживаешь это обещание. Да, здесь не надо ничего делать - просто кури и читай прессу - и уже будешь желанной....но ты ведь привыкла завоевывать все через слезы, ты ведь привыкла виться плющем вокруг его шеи и не получать ничего.
И надо бы укутать тебя в нежность и заботу, но ты, детка, не обольщайся, пора уже понять, что ты и без того проживешь. Хрупкая ты больно - все хочешь уважения, восхищения, страсти и других невозможных вещей. Забудь, детка, когда тебя сравнивали с фарфором и целовали руки. И цитировали твои стихи. Ты теперь товар, купленный со скидкой, этакая ненужная вещичка в доме, которую купили только потому, что она была слишком дешевой. Уж слишком просто ты сдалась.
Ты, детка, как сверло в голове. Ты всегда слишком многого хочешь и слишком высоко взлетаешь. Ты амбициозная вредная девка, вся в претензиях на свою уникальность. А ведь сказали тебе уже, что ты ничем не отличаешься от других. И неважно, что для Него ты должна быть целым миром, ты должна быть светом и звуком. Забудь, детка - из вас двоих - так думаешь лишь ты.
Отдай свои крылья к чертям - пусть их раздерут на перья и набьют подушки для тех, кто много спит. Ты и так сейчас похожа на разбитую тарелку, на которой кетчупом кто-то вывел "Fuck yourself". А ты полная дура, ты все еще хочешь идти дальше. Ты все еще хочешь быть доброй и уметь прощать. Ты все еще думаешь, что твои чувства главнее.
Приглядись, детка, "твои чувства" похожи на раскаленную спицу - они жгут тебя изнутри.
Но ты у нас сильная натура, ты уже привыкла жить с куском металла в горле.

В ноябре, феврале и июле довольно счастливой девушке (назовем ее Мариной) всегда снился город N.... У каждого человека с ноткой романтики в душе где-то существует город, который хочется увидеть обязательно, чтобы умереть со спокойной душой. У Марины тоже был такой город, при этом, он был жирной точкой отмечен на карте мира и насчитывал огромное количество жителей, которые или там родились, или приехали зарабатывать деньги. Проблема была только в том, что он находился слишком далеко, да и денег у Марины совсем не было, а перспектива голодной и нищенской смерти в одном из самых дорогих мест планеты не прельщала даже такого убежденного романтика, как она.
У Марины с этим городом были какие-то свои отношения, иногда ей даже казалось, что он предназначен ей самой Судьбой, что где-то там ее любовь, счастье и голубая мечта с бантиком на макушке. Нет, Марина не была «синим чулком» в роговых очках и коричневых колготках, сморщенных на коленках. Марина была маленькой хрупкой девушкой, с сероватыми волосами и глазами, в коротком пальто и с большим шарфом цвета морской волны. И у Марины был муж, вполне существующий молодой мужчина, вечерами смотрящий в монитор компьютера и все силы тратящий на победы в он-лайн играх. У него были уставшие голубые глаза и очень красивые руки. Марина действительно любила его и даже через пять лет совместной жизни покупала себе новое белье в канун Дня Святого Валентина. И за это время Марина настолько ушла в семейную жизнь, что совсем забыла о городе N, тем более они ожидали ребенка и уже выбирали коляску.
( Читать дальше )

Если в вашем доме светится женщина, значит она отрывает от себя маленькие частицы и расставляет их на ваших полках и подоконниках. Для уюта. Кусочки вашей женщины в перламутровой мыльнице перед зеркалом ванной, ими в вашем шкафу пахнет свежевыстиранное постельное белье, они на кухне, в глиняном китайском чайнике отдают разбухшими в кипятке розовыми лепестками, они в рамках для фотографий вашего журнального столика, они в большом глобусе с подсветкой на полке книжного шкафа.
Она отдаст свое ванильное дыхание и заполнит им углы спальни, чтобы они казались менее острыми. И согреет простыни, даже если придется похолодеть и замерзнуть. Она сдаст свои мечты в ломбард, купит большие бестелесые шторы пурпурного цвета и завесит ими ваши окна, чтобы было красиво. Чтобы просто было красиво. Ее шаги сохранит мягкий белый ковер у вашей кровати. А ее шепот запишут обои ваших стен. Тысяча выдохов и молекул бесцветных губ останутся на кружках в кухонном шкафу.
И сама она похожа на глобус, тот самый, проглотивший лампу, потому что весь мир способен светиться от ее нежности.
Но когда-нибудь она отдаст последнее, взорвется снежными конфети и исчезнет. Потому что даже самые сильные аккумуляторы надо заряжать, а души женщин, которые светятся, гораздо слабее, ведь они дороже китайского фарфора, и еще более хрупкие.

Посмотрите на светящуюся женщину в вашем доме и никогда не позвольте ей уйти, ведь в темноте так страшно жить.

Я сегодня закутанная в плед, с чашкой горячего Ройбуша и земляничным зефиром на столе. Потому что простыла, потому что за окном снег, такой сырой еще, грязный. Потому что небо тяжелое, и кажется, что оно давит мне в переносицу. Глаза хотят спать, а руки судорожно бегают по клавиатуре. А еще надо найти в интернете информацию об образовании заграницей, о международном тесте на знание немецкого и вообщем... зефира еще много и, он, черт возьми, вкусный! Да и курить, сидя в коридоре на старой стиральной машине, которую никак не могут выкинуть уже второй год, вполне так ничего.
Как-то руки не доходили до письма.. Даже когда на днях мне предложили писать в новую студенческую газету, я как-то очень сомнительно отреагировала, посмеялась, что умер во мне автор, поглубже закуталась в шарф и вдруг расстроилась. Даже взяла первый номер, прочитала... что-то по диагонали, что-то вдумываясь в каждую букву. Пишут ведь люди.... Такие разные люди так по-разному пишут. Нет, если бы я не могла открыть лист Ворда или последнюю страницу тетради по какой-нибудь скучной учебной дисциплине, или, скажем, специально заведенный для этих целей большой блокнот (который, кстати, до сих пор пуст) я бы взорвалась. Такая уж я неказистая, что совсем ничего не могу пережить внутри себя. Рисуют же люди чертиков на полях! Или закрашивают клеточки в шахматном порядке.. Цветочки, сердечки, стрелочки...у особо талантливых - портреты и автопортреты. А у меня - слова, словосочетания, предложения. Я никогда ничего не рисую, но всегда и везде пишу. Наверное все-таки стоит заявить в студенческую газету..
У меня все как-то легко и хорошо в последние дни. Я даже дерзну сказать, что я счастлива. Не смотря ни на что. Я так часто вспоминаю, как мы с подружками на полу моей комнаты пили шампанское с резиновыми мармеладными червячками, как-то на День Св. Валентина мы купили полуфабрикатный картофель фри, большой торт и пару бутылок "Советского". Сидели, болтали, смеялись и очень-очень хотели нормальной такой человеческой любви. И ведь пришла! У кого как, конечно, но все-таки пришла.
Любовь как любовь. Прогулки в заснеженном парке, всегда обветренные губы, совместное поедание арахиса в шоколаде, курение на балконе и разглядывание окошек напротив, шумные кофейни и отмечания чего-то очень нашего... И все отходит на второй план. Но ведь хочется писать! Очень хочется отдать строчки тем самым моим подружкам, которых теперь совсем нет, очень хочется сидеть вот так, за ройбушем и зефиром и тратить чернила на ностальгическую чушь. Но не всегда, конечно... Где-то между арахисом, парками и балконами... Чтобы за окном лежал грязный снег, а на столе - зефир. И никого.

Вообщем... С возвращением, Света:)

Ей хочется крикнуть: "Любви-звездопада!
Красивой-красивой, большой-большой!
А если я в жизни не встречу такой,
То мне и совсем никакой не надо.." (с)

Вы б катились к чертям, катились бы, а? Со всеми конфетками и леденцами, со словами запачканными, будто вычитанными откуда-то, и выписанными, а потом использованными без подписи и без совести. Вы б катились на своих машинах с тонированными стеклами и с глазами вашими застекленными, холодными, запертыми намертво. С вашими кошельками толстыми, и обещаниями пустыми. И цветами, что вянут на следующий день... и растрепаны бывают, и засыпаны в ванну для красоты и шарма.
Вы б катились с вашей лестью, с вашими песнями ангельскими, но нечестными совершенно. Со всей этой вашей моралью, и мыслями, что все только и вертятся и все вокруг вашей оси.
Ведь хочется-то обниматься часами, и глазами, только глазами наслаждаться, и мучиться, и задыхаться от одного только голоса.
А вы живете своими деньгами и пафосом, стремитесь побольше, да покруче оторвать, а когда умираете одинокими и несчастными, все Бога вините....

Есть такие существа на земле, которых любишь больше чем лучшего мужчину или не менее лучшую подругу. И терять их тяжело и страшно. И ты всегда понимаешь какие-то ранее неведомые тебе вещи и начинаешь видеть, насколько же ты беспомощна и насколько фальшиво все и вся вокруг тебя. И все эти брючки от Just Cavalli, все эти парни на Хондах Civic и еще какая-то вялотекущая чушь, которая раньше тебя так забавляла. Все эти тусовки, клубы, где все друг друга ненавидят, и стараются казаться выше и важней, и всегда уверены в своей изумительности и правоте. Все верят в свое всесилие и почему-то думают, что мир вертится только по их указке, и все всегда можно исправить и изменить. Можно вернуть потерянных друзей, можно извиниться перед тем, кого когда-то обидела, а можно и вообще не извиняться, а найти другого. Ведь незаменимых нет.
А потом понимаешь, со временем, конечно, что и тебя уже давно заменили кем-то. И
кто-то посмел поставить себя выше поднебесной с какими-то там платьями от Calvin Klein и дорогой кофемашиной. Все это такая чушь, такой бред!!! Бред быть с тем, кого не любишь совершенно и «дружить» только ради денег и статуса, бред ставить себя выше чем остальные, бред считать, что жизнь кончена, так как Рома так и не пожелал позвонить после того скандала, и все остальное тоже бред. Бред расстраиваться, что туфли от Патриции Пепе со скидкой 70% были на размер меньше, чем твоя нога, а того парня за соседним столиком так и не получилось раскрутить по полной.
Когда умирает твое животное... А оно любило тебя вот той самой чистой и преданной любовью, оно до последнего вздоха смотрело на тебя своими круглыми желтыми глазами и ЛЮБИЛО тебя до сумасшествия. И только оно простило тебе вещи, после которых ты и сама долго переживала и не могла придти в себя. Все эти шлепки газетой и запирание в туалете только потому, что она нагадила в мамин тапочек или сперла со стола кусок колбасы, хитро слопав его под диваном. И ты поднимаешь на нее руку, а она сидит, поджав уши, смотрит на тебя и ЛЮБИТ, безмерно любит. И ты заплачешь обязательно, обнимешь ее и скажешь «Дашка, как я же я могу тебя ударить?!»
А потом, после той операции, она как-то слегла, три дня лежала в коме, потом еще мучилась со вторичной опухолью, рак перешел на ноги, она перестала есть сама. А она все, ВСЕ нам простила. Она смотрела на нас, всегда смотрела и просила помощи, и ЛЮБИТЬ не переставала никогда. А я вчера несла ее в больницу на эвтаназию, знала, что так ей будет лучше, плакала, прижимала ее мордочку к щекам, а она мурлыкала, очень громко, с таким удовольствием. А я говорила «Дура, что ж ты мурлычешь?!»
А потом ты идешь по улице, скрывая опухшие глаза за темными очками, и понимаешь, что тебя никто так не любил и не сможет любить. И ты тоже, тоже не сможешь. Когда ты прижимаешь ее к себе, слышишь как бьется ее сердце, а она обнимает тебя лапами за шею, кладет мордочку на плечо и замирает. И ты понимаешь, что все остальное такая фальшь, такая ложь... Что самое худшее быть той самой настоящей стервой и гордиться этим, делать больно и получать от этого удовольствие. И все это такая чушь. И больше не хочется гнаться за всемирным уважением и статусом, больше не хочется, чтобы все были очарованы, а ты гордо поднимала голову и пинала, пинала, пинала эти склоненные к тебе головы. И вся эта карьера, Штаты, деньги, богатые люди и дорогие духи. Боже мой, какая же это глупость!!!

Но что самое страшное, понимаешь ты это только тогда, когда вот этот комок в два килограмма, который ты так заботливо подобрала в подъезде семь лет назад, умирает после страшной болезни.

Ты вчера заявил, провожая меня до дома, что я похожа на маленькое и беззащитное существо, которое очень хочется всячески защитить. Я цокала своими пьяными каблуками и ушам своим не верила. Я? Это я - маленькое беззащитное существо? Это меня? Защищать? Нет, не я тогда стучала пивной кружкой по столу и говорила, что я - самостоятельная и независимая женщина, что бывших надо только эксплуатировать, а сделать невинные глаза при этом может только настоящая сучка. Нет, я маленькое и беззащитное существо......

А вообще, знаешь, иногда хочется быть зайкой, киской, рыбкой или солнышком (куколка тоже вполне подойдет). А ну и что я ростом за 170, а когда на каблуках - за 180 (все потому что мои каблуки всегда выше 10 сатиметров). Ну и пусть я похожа на кусок кремня, и пусть я сейчас плачу только если режу лук, а пару лет назад я слушала dead, носила кожаные ошейники и дружила с байкерами. А я хочу быть зайкой и хочу, чтобы меня всячески защищали.

Ведь на самом деле, я с поломанными ногтями, так как стены зачастую зарапаю, кусаю ладони, когда очень больно, и меня так легко свести с ума. Ведь я всегда зализываю раны, сидя у подруги, теребя в руках маленькую голубую подушку и поедая мамины мармеладки. Ведь это я курю по ночам, всегда сидя на подоконнике и закутавшись в простынь, потому что меня ЛЕГКО свести с ума. И я очень устала рваться и прощать любимым их расцарапанные спины, потому что я у них не одна, а уже десятая по счету. А те, кто до меня и после, они все красивы и длинноволосы, и живут в салонах. А потом оставляют свои ногти на спинах тех, кого я люблю. А я кусаю ладони, курю и хочу плакать. Но не плачу, потому что похожа на кремень.

А я хочу быть зайкой. Хочу чтобы ты носил мою и так не тяжелую сумку и говорил, что мне нужно только сделать невинные глаза, чтобы получить полмира и небо в алмазах. Да, я очень хочу хотя бы иногда быть беззащитной.

Когда я училась в восьмом классе, я часто писала усталые рассказы, лишенные хэппи энда и вообще какой-либо радости в содержании. Все мои еще такие прыщавенькие подружки, пока не научившиеся замазывать «несовершенства кожи» пятью килограммами тонального крема (два из которых принимаются вовнутрь), всегда плакали и растирали по щекам тушь. А я при таком раскладе была довольна собой. Мои творения всегда ходили по классу, как новый шедевр фабрики рукописного барахла, и отличались от бразильских сериалов лишь тем, что заканчивались глобальными несчастьями.
Я много писала о мужчинах, писала очень хорошо, всегда выставляя их чистыми и непорочными, просто принцами Чармингами на белом коне. Знаете, такие грустные истории в духе святовалентиновских легенд....красивые и снежно белые сказки, записанные на розовых листках.

( Теперь я пишу по-другому )

Если бы корабли уходили не по воде, в города чужие и далекие, а по небу, в рай, в сады жасминовые с шахматами на скамьях.... Если бы они уходили в небо, как таборы, как лошади цыганские с бубенцами и лентами в гривах, телеги разноцветные с черноглазыми и свободными....
( Read more )

P.S. И не молчите. А то как на пустыре, в пустоту кричу.

А вот просто.

FUCK LOVE. Fuck love. FuCk LoVe. FUCK love. fuck LOVE.

Во времена, когда радуга обнимала землю и цветной лентой обволакивала ее, прямо там, где сейчас на школьном глобусе можно увидеть полосу экватора, появилась на свет одна девушка. Она была бездонна и нечаянна, мечты и мысли ее были бескрайни и легко достигали чужих стран, трогали пальчиками континенты и сдували пыль с просторов поднебесья. Они расстилались и разбрызгивались, ночным городом переливались и семью нотами складывались в бесконечные песни. Девушка эта была ясна и легка, как летнее небо, она была солнечна, непостигаема и безгранична. А где-то там, в глубинах ее небесно-голубой души таились настоящие звезды (не те, что на кремлевских башнях, конечно, а настоящие, расстилающие свет космических масштабов). Она была небом, ангелами созданным. А еще она была крылата. Может быть, она была феей, без нимба над головой, но с душой, полной откровений. Она никогда не ступала на землю, может быть только кончиками пальцев, может быть только на цыпочках могла она ходить и верить. В сказки верить.
Ее небо было наполнено чувствами, чувствами, способными затмить солнечный свет, а вокруг все эти ноты и письмена, вся эта занебесная нежность. Нежность, которая отражалась в ее бирюзовых глазах с огоньком.
Она рассеивала за собой мерцающий шлейф, она писалась стихами и в песнях пелась. И в каждом слове, брошенным ввысь и не пойманным. Никем не пойманным. Молитвой шепталась полуночной и церковным хором пелась. Все она.

А однажды она вздрогнула и заболела смертельно. Снами ли, явью ли, отдала она всю свою бесконечность одному ему. Он проданный был в подземелье, темный был, темный и запертый. Истерзанный реальностью, озлобленный, в дыме задыхающийся и умирающий, он жить не хотел, творил что-то, муз ловил и музыку сочинял. Сочинял и людей ненавидел. Людей, себя и небо. А ей все хотелось спасти его, всю свою душу отдать и спасти. И она молилась, голос теряла, силы теряла, а молилась, пела ему, умирающему, и плакала. А он спал, и только ветер через моря и океаны нес к нему его же спасение. А она серая стала, дождями на землю проливалась, тучами сдавливалась и солнце навеки забыла. Бесцветная, безжизненная, тоскующая, она глаза свои бирюзовые закрывала и о нем лишь думала, иероглифы в его честь складывала слогами и рифмами, и струнами гитарными дрожала. Она ради него на землю ногами ступила и крылья отдала безвозвратно. Ходила в черной одежде, танцами и ритмами ходила и молилась. Глаза к небу поднимала бирюзовые, ни о прошлом, ни о настоящем не жалела, кричала и на колени падала.

И знала, что без него умрет, а ждала все-таки, надежда в горле комом стояла и дышать мешала.

Тенью стала она, бестелесой тенью, безрадостной. И от боли корчилась, ресницы слипшиеся опускала и о нем думала, образы его пылью в воздухе рисовала и надеялась.
И ожил ведь, на ноги встал, жестокий конечно, разочарованный, но живой. А о ней не знал никогда, пару раз может во сне улавливал, как слабую радиоволну с шорохом, но не понимал, конечно, что к чему...
А она все идет к нему, только кричать устала, только голоса нет, чтобы позвать его, и сил нет, чтобы рукой коснуться. Губы обсохшие обветренные, имя его повторяют еле слышно, так что не разобрать.... Глаза ослепли уже, вместо него видит она размытое отражение, спотыкается и щекою в землю.
Так скажите же ему, позовите его, ведь он жизнь проживет и не узнает, что это она его подняла и вылечила, что она полет небесный и свет звездный за него отдала, что она спасла его. Найдите его, возьмите за руку и к ней приведите, а то умрет она, бессильная, за него умрет.
Пусть идет он к ней путем, что сердце шепчет, пусть торопится. Она ждет его и до смерти ждать будет. А если сквозь дождь однажды солнце выглянет, значит успел, значит плачет она уже от счастья.